А ТЕПЕРЬ ДАВАЙТЕ УЛЫБНЁМСЯ ( фельетоны)

 

     КОММУНАЛЬНАЯ  КВАРТИРА

Коммунальная квартира – злобу не держи,

Кто придумал коммуналку, не имел души.

Коммунальная квартира – судеб разных пять,

Собрала под общей крышей вместе проживать.

Кухня общая и ванна, общий туалет,

На двери  висит записка: «Выключайте свет».

Тускло светится в прихожей треснувший плафон,

На полу лежит без трубки, старый телефон.

Стен обшарпанная краска, грязное окно,

На общественную площадь, всем плевать давно.

На столе гора посуды, треснутый стакан,

Занимается любовью с мухой таракан.

Все давно уже смирились, не клянут судьбу,

Что отдельная квартира светит им в гробу.

Но надежду не теряют, может повезёт,

Может быть, кого посадят или чёрт возьмёт.

В первой комнате старушка – просто древний век.

Небо столь коптить не может грешный человек.

До войны была «певичка», коль она не врёт,

Всю родню похоронила, а ещё поёт.

Коммунист она идейный вот уж много лет,

Под сукном в своей коморке прячет партбилет.

Комнатушку по «залёту» бабке партия дала.

Говорили: на тусовке, она с Берией была.

Во второй жила девица, кто? – большой секрет.

Ходит слух, что с олигархом проживала пару лет.

Вся, как в масле сыр каталась, но попутал бес,

К садоводу проявила грешный интерес. 

                                                                         

Он был молод, образован и хорош собой.

Поиграла в «кошки – мышки» девица с судьбой.

Сборы долгими не были, и уже к утру

Ей купили в коммуналке эту конуру. 

В третьей комнате Зинуля – общая гроза,

Нету совести у бабы, ей хоть плюй в глаза.

По ночам гремит посудой – пироги печёт.

Что за мясо в них пихает? Даже кот не жрёт.

Ну, а утром, спозаранку, мчится на базар.

Надрывается от крика – хвалит свой товар.

Возвращается к обеду, с пылу сгоряча,

В выраженьях не стесняясь, рубит все с плеча.

А в четвёртой, жил строитель, он к труду привык,

Не дурак, не алкоголик, а Рабшан – таджик.

Ходит дома в тюбетейке и в халате из парчи.

По ночам со стройки носит на продажу кирпичи.

   

Очень любит русских девок, просто ловелас,

Предлагал любовь соседке, он уже не раз.

Говорил, что в этом деле, нет его ловчей,

И за ночь отдать грозился десять кирпичей.

              Ну, а в пятой – простодушно тихо жил Иван

И давно уже подсажен был он на стакан.

Удивляются соседи: как он так живёт?

И не сеет, и не пашет, только водку пьёт.

Трезвый он сидит в коморке, молчалив и хмур,

А как выпьет чарку горькой, сразу – балагур.

Резать правду всем по-пьни он давно привык

Видно, змей его зелёный, тянет за язык.

Не любили правдолюба, мстили кто как мог,

Как собаку все травили, гнали за порог.

Унижали, оскорбляли, не давали мирно жить,

По добру совет давали площадь им освободить. 

                                                                                                  

Так они и проживали без просвета впереди,

Постепенно накалялась душ людская ассорти.

И однажды, в воскресенье, когда не было забот,

Завалил на кухню сразу коммунальный весь народ.

Рассказала всем старуха, как скрипел диван,

Как куда-то собирался их сосед Иван.

Как ушёл он спозаранку, чуть забрезжив свет

И уже почти неделю как простыл и след.

Прочитал Таджик в газете страшный криминал,

Что один мужик от пьянки в парке дуба дал.

Фото смазано, затёрто, но сомнений нет,

Опознали в коммуналке – это Ванька, наш сосед.

Повод был собраться вместе, вроде как беда.

Ведь дошли слова до чёрта – сгинул навсегда.

Каждый тешился надеждой с ночи до утра,

«Это мой счастливый случай – Ваньки конура».   

У окна сидит старуха, батарею теребя:

 – Глянь-ка, Зин, на молодуху, что надела на себя.

 Это что ещё за мода? Я ведь не глупа,

Чуть прикрыла зад юбчонка и футболка до пупа.

 – Ты права, – кивает Зина, – стыдно посмотреть,

Хоть бы ноги, Люсь, прикрыла ты хотя б на треть.

Ладно, Ванька алкоголик, он был не мужик,

Но, зато гляди: глазищи выкатил таджик.

   

Так и ходит кот облезлый следом по пятам,

Так и хочет, этот чукча, волю дать рукам.

На твои, Люсь, ноги смотрит, как на тряпку бык.

– Силющай, Зына, я нэ чукча, я вааще таджик.

                     – Ощетинилась девица, – я не Люся, я – Люсин.

– Ну, а мне, моя голуба, – Зинка в рифму, – хрен один.

Здесь приличные все люди, так что ты пока,

Береги свою кликуху кобелям для бардака. 

                                                                                                  

 – Кто приличные здесь люди? Спекулянтка и торгаш?

Эта вредная старуха, вор – таджик трудяга наш?

Да, я тоже не святая, что о том скрывать,

Да, приходится из грязи деньги поднимать.

–Спишь ты Люська, с кем попало, ублажаешь мразь,

И потом несёшь оттуда в коммуналку грязь.

Надо ж Бог послал соседку – обществу позор.

Санитарный теперь нужен, нам за ней надзор.

 Я в глаза скажу всю правду, не кривя душой,

За собой теперь, голуба,  ванну хлоркой мой.

Ладно, чукча не боится, мыться не привык,

– Силющай, Зына, я нэ чукча, я ваще таджик.

Да заткнись, – встревает бабка, – горный басурман.

Горе в нашей коммуналке, сгинул наш Иван.

А какой мужик был славный, правда, водку пил,

Но, зато по пьянке морды ни кому не бил.

Это так, вставляет Зина, тихий, добрый был,

За сто грамм он мне на рынок пироги носил.

Что попросишь, всё исполнит в дождь или мороз

Жалко, правда, бедолагу, прямо аж до слёз.

Для меня, – вздыхает Люся, – горю нет конца.

Я в Иване в коммуналке видела отца.

Он был тоже тихий, смирный, как усопший наш.

Его тоже называли нежно, ласково – алкаш.

 Дааа… Вано, конэчно, жалко, земля пухом прах,

Пусть его к сэбэ на нэбо забэрёт Аллах.

                    – Что ты, чукча, здесь городишь, иль мозгами сник.

Силющай Зына, я нэ чукча я вааще Таджик.

Прослезилась тихо бабка, закусила край платка,

 – Как же жить теперь мы будем без такого мужика?

Я, бывало, песнь спевала, коли Бог талант мне дал,

А Иван, покойник, часто мне по пьяни подпевал. 
                                                                                                  

Раз назавал меня голубка, коль сказал помру,

Ты в мою Бабуся смело заселяйся конуру.

Эту волю всем соседям после смерти объяви,

Забирай мою жилплощадь и спокойно там живи.

Завизжала громко Люся – Ну, ты бабка, и даёшь.

Не боишься видно Бога, коли нагло врёшь.

Ты, видать, упала с дуба, что-то стало с головой:

Называл тебя покойный, старой ведьмой и каргой.

Как то раз, перед кончиной, Ванька заходил,

На коленях умоляя, денег в долг просил.

Я дала ему сто баксов, подтвердит сосед таджик.

И теперь Иван усопший – мой пожизненный должник.

Так и было, без обмана , я ей Богу вам не вру,

За долги я забираю эту Ваньки конуру.

Засмеялась громко бабка: – Что ты, Люська, говоришь?

На-ка, выкуси со смаком, этот жирный шиш.

И зачем тебе каморка? Стало тесно жить?

Или некуда клиентов в штабеля к себе ложить?

Я здесь самый старый житель, проживаю много лет

По закону забираю, что покинул наш сосед.

 

Закричала дико Зина, – Чтобы вам пропасть,

Я за Ванькину халупу, всем порву здесь пасть.

Даже чукчу покалечу, откушу ему кадык,

– Силющай, Зына, я нэ чукча, я вааще таджик.

Гляньте люди, – кричит бабка, – пока споры горячи,

Чукча наш уже таскает в ту каморку кирпичи.

Во, ловкач, – взбесилась Зина, – с выражением про «мать».

С кухни вся толпа сорвалась, Ванькин угол занимать.

Заскочил Рабшан в каморку и подпёр спиною дверь.

Поднатужились соседи и слетела та с петель.

Били дружно все таджика, зря свалял он дурака,

Белым снегом осыпалась штукатурка с потолка. 

                                                                                                

Бабка в волосы вцепилась и откуда столько сил?

Зинке кто-то в глаз заехал, кто-то Люську укусил.

Кто зачинщик этой драки? Никому не разобрать.

Как голодные собаки, стали все друг друга рвать.

Скалка в воздухе свистела, табурет вверху летал.

Про «Варяг» старуха пела, дом осиною дрожал.

Бьёт ногами Люська бабку, в выраженьях не скупа:

– Получи, карга, за юбку и футболку до пупа.

Без разбору сковородкой Зинка лупит всех с плеча.

Тут же в темя получает от таджика кирпича.

Вепрем раненым завыла, не заставил ждать ответ,

В щепки на пол разлетелся с тюбетейки табурет.

Потных тел клубок катался и рычал как дикий зверь.

Вдруг звонок дверной раздался и открылась тихо дверь.

И, как будто по команде, наступила тишина:

На пороге, улыбаясь, появился – Сатана.

 – Гляньте бабы, шепчет Люся и кивает головой,

Это ж Ванька – алкоголик, наш усопший, как живой.

Точно, труп, – вставляет бабка, – отбивая мелко дрожь,

До чего же мордой страшной на Ивана он похож.

Застучал Рабшан зубами, позабыл что он Таджик,

 – Сгинь Шайтан, я видно чукча и уж точно не мужик.

В дрожь ударилась старуха, стала бледная как лис.

Крестит лоб, и вспомнив Бога, позабыв что коммунист.

Это оборотень точно, – шепчет Зинка, чуть дыша. –

Коль, на угол претендует – не получит ни шиша.

Здесь и так уродов много и зачем нам чёрта брат,

Поцелуй меня, нечистый – оголила Зинка зад.

Что увидели соседи, это трудно описать,

Стал пришелец у порога над пейзажем хохотать.

Заразительно смеялся, слёзы смахивал рукой,

 – Неужели не признали? Это ж я, Иван – живой. 

                                                                                                   

Все вы здесь меня достали, белый свет уже не мил,

Вот и слух я о кончине сам по дому распустил.

Прошлогоднюю  газету я подкинул в туалет,

Чтоб нутро гнилое ваше, с мрака вытащить на свет.

И такого резонанса он и сам не ожидал,

В коммуналке разразился пуще прежнего скандал.

Все Ивана оскорбляли, обзывали кто как мог,

Ему искренне желали, чтобы спился он и сдох.

Обещали его водкой с клафилином отравить,

Оглоушить сковородкой, или ночью придушить.

Чтоб до чёртиков допился, коммуналку не коптил

И свою жилплощадь в доме поскорей освободил.

Угрожала громко Зина: – Нам давно плевать на стыд,

Мы тебе, козёл, подстроим в туалете сауцид.

Горячилась коммуналка, накалилась до бела,

Нецензурно выражаясь, алкоголика кляла.

Кульминация настала как-то вдруг сама собой,

Кто-то дверь открыл входную беспардонно и ногой.

Оглянулись все в прихожку, прекратился сразу крик:

На пороге появился расписной в тату мужик.

 – Извиняюсь, что без стука я войти сюда посмел,

Что нарушил этот мирный, коммунальный беспредел.

Вам сосед Иван, наверно, уж боталом натрепал,

Что со мной он коммуналку на деревню обменял.

Прожигать понты не буду, не любитель кутерьмы.

Я откинулся недавно на свободу из тюрьмы.

Я не фраер и не гопник, век мне воли не видать,

Буду я теперь на шконке, вместо Ваньки ночевать. 

 Не люблю хлебалом щёлкать, за базар держу ответ,

Я ещё до пятой ходки в зоне был авторитет.

Я здесь всех предупреждаю: за метлой следить привык,

Имя вольное – Василий, погоняло – гробовщик.                                                                   

Я мужик по жизни добрый, только что не говори,

На лицо ужасный, правда, но красивый весь внутри.

Я своих врагов не резал и рога не отшибал,

Я на кладбище с братками их живыми зарывал.

Прожигать панты не стану, канитель не выношу,

Ну, а кто батон накрошит, на заточку посажу.

Не люблю я парафинить и бардак не выношу,

За душняк отрежу уши и ботало откушу.

 

Этот весь курятник быстро я к порядку приучу,

Слушать Зинкину посуду я ночами не хочу. 

И таджику запрещаю я здесь лазить по ночам,

Пусть другую нычку ищет он со стройке кирпичам.

Для путаны будет тоже у меня наказ таков:

Чтоб не видел я на шконке посторонних мужиков.

Захламили эту хату, даже негде проканать,

Буду каждую неделю я шныря здесь назначать.

Я луну крутить не буду, и душою не кривлю,

Стукачей я ненавижу, да и чёрных не люблю.

Тут Рабшан и поперхнулся, и закашлял как старик,

 – Зын, скажи ему я чукча и вааще я нэ таджик.

Усмехнулся тихо Вася, на Рабшана посмотрел,

Тот  всем телом в угол вжался и душой похолодел.

 Мне плевать: таджик иль чукча, накасячишь – не прощу,

Расколю колгана на части, юшку красную пущу.

А пока вас покидаю, в дом вернусь я на заре,

У меня стрела забита в двадцать два на пустыре.

К моему приходу чтобы, весь блестел как яйца пол.

Плюнул смачно Вася в угол, хлопнул дверью и ушёл.

Зарыдала снова бабка – Ваня, я ж почти тебе как мать,

Как ты можешь коммуналку на деревню променять? 

Коммунальная квартира – это ж газ, вода и свет,

А  деревня – печь, лежанка да холодный туалет.                                                                                                          

Эх, Вано, зачем дэрэвня, – Подпевает её Рабшан, –

Нэ люблю я этот Вася, уголовнэк и шайтан.

Нэ хватало в коммуналке  нам сюда ещё бичей,

Нэ меняйся, я за это дам дэсяток кирпичей. 

 – В разговор встревает Зина – Ваня, милый, дорогой,

                    Мы ж тебе не угрожаем, мы ж так шутим над тобой.

                    Ну, бывает, поскандалим, поругаем чуть тебя,

Это, Ваня, не со злобы, это, Ваня, мы любя.

Слушай, батя, – шепчет Люся – как отца тебя молю,

Оставайся в коммуналке, хочешь водки я куплю.

Выпьем горькой мы по чарке, чтобы мирно вместе жить,

Ну, а завтра обещаем тебя утром похмелить.

 

Ванька весело смеялся: – уморили, нету сил,

Про обмен приятель Вася просто с вами пошутил.

Ни какой не уголовник, ни какой не гробовщик,

Он как вы, шутить любитель, замечательный мужик.

Будто пауза настала, слышно было в тишине,

Билась муха и жужжала в грязном кухонном окне.

Будто все оцепенели, белый свет погас на миг,

Все соседи побледнели, глаз задёргал нервный тик.

Заикала злобно Зина, сковородку подняла.

С кирпичом таджик тихонько приподнялся из угла.

Заиграла Люська скалкой, гладит дерево рукой,

Зашипела злобно бабка за Ивановой спиной.

Незаметно ночь настала, вышла полная Луна.  

Ещё долго раздавался звон посуды из окна.

Чем закончился, не знаю, коммунальный этот бой.

В общем, весело соседи провели свой выходной. 

                                   *  *  *